Из цикла "Петербургские сроки"

ИЗ ЦИКЛА "ПЕТЕРБУРГСКИЕ СРОКИ"

Рукопись в электронном формате

←

***

Вот и снова воскресенье,
свет у краешка тахты.
И мне чудится спасенье
от валящейся беды,
от какой-то непонятной -
за напрягшейся спиной.
Гляну в небо долгим взглядом -
кто же? что же? Боже мой,
мой единственный, помилуй!
Всё мне чудится - вот-вот
верный ангел яснокрылый
нас к Фонтанке подведет…
Дом вблизи четверки конной,
и шаги мои легки.
Всё мне чудится наклонный
блеск изогнутой реки.

1994

***

Всё равно это славно –
независимо от
интонаций лукавых
совершить поворот,
вскинув голову к солнцу,
улыбнуться судьбе
и ни с кем не бороться
в торопливой толпе.
К остановке трамвайной
одиноко свернуть.
Листья бедные плавно
совершают свой путь
так раздельно, свободно…
А еще не забыть …
А потом – что угодно…
И не буду я выть
на короткой аллее
перед входом во двор…
Всё равно я жалею,
что и грустен, и скор
разговор.

1994

***

По блестящим тротуарам
да под зонтиком складным -
гордый комплекс Дон-Жуана
с бледным комплексом Вины.
Комплекс Бедного Ребенка
водит быстрый хоровод
и смеется - слишком звонко,
и - с испугу - в лица бьет.
И глядит Неполноценность -
Минотавра ловчий Крит -
и своим победам цену
Дон-Жуану говорит.
Ну а он - такой красивый,
а в глазах - тоска и смех,
и привычные мотивы
напеваются для всех,
для кого - стены не хватит,
чтобы фото налепить...
Позвони мне, Бога ради, –
это лучше, чем бродить.

1994

***

Прости, что я тебя люблю,
что я – не та, а та – другая,
что редко праздник выпадает,
что лето гибнет к октябрю.
Наш перекресток, два пути.
Поди узнай – какой опасен…
В кинжальном ветре Стенька Разин
швыряет, воет и свистит.

1995

***

Я праздную цветение жасмина,
атлас и бархат свежих зеленей,
отсутствие спасительного клина
(найдется он)… Свет – в кружеве теней –
я праздную. Еще одно “сегодня”,
я воздух питерский пью за тебя легко.
Оставь меня в покое, память-сводня!
Я глажу дверь свободною рукой.
Я праздную день нового счисленья –
под новым солнцем, с новою луной –
от непостижно бывшего мгновенья,
как ты решил остаться – не со мной.

1997

***

Москва моя светлая, дай обниму! –
с вокзала – ах, воздух, ты – мой! – вперебой:
А знаешь?.. – Ну, как ты?.. – Бог весть почему… –
Домой! Наконец-то домой.

Москва моя светлая, столько любви,
что вся нелюбовь – не касается нас.
И кольца мои – это кольца твои.
А если заплачу, то только смеясь.

1997

***

Положив апельсины в карманы,
чтобы было не страшно в пути
ее мальчику, плакала мама,
сразу ставшая - вся - позади…
А я чищу ножом апельсины
и впиваюсь – быстрее, взахлеб –
я купила сама. Не чужбина,
но безлюдней, беспомощней троп –
не бывало… Опять убывает
старый год – всё плохое, прощай!
Будем счастливы. Это бывает.
Не ропща.

1997

***

Никогда не поеду на море
Черное – в страны черных платков.
Ни о чем и ни с кем я не спорю,
Помня запах полынных песков.

Отвратителен мне черный юмор.
Перед картой беспомощен взгляд…
В парусиново-белых костюмах
отцы ели златой виноград.

1997

2.
Что ж? – или Понт, или Черное –
цвет переменчивых вод –
волны и небо, и горные
складки, морщины – живет
всё, терпеливо взирающе
на обладанья возню
злую… Как жалко всех! Знаешь ли,
я тебя тоже люблю.

2004

***

Переведите мне, что понесла
куда-то лошадь некоего рода.
Переведите – как летит стрела
пронзительно из лука сердцевода,
мальчишки, шутника. Переведи-
те взгляд свой осторожный на мгновенье.
– Куда? – О, на мгновенье! Впереди
струятся вечно-ласковые тени.
Переведите в точном переводе
с французского на мне понятный звук,
и на вопрос “как вы себя несете?”
воскликну: “ С радостью!” И – оглянусь вокруг.

1998

***

И не любовь уже – ничком
в подушку, спать – устало, долго.
Перегоревшим молоком
ушло, пропало – и без толка.

Шепнув “свободна” и вздохнув,
я дух перевожу, как стрелку
часов ручных, как сразу двух
зверей чрез реку – лайку с белкой.

Задача мирная. Любовь
уже ничье не носит имя.
А если снится слово “кровь”,
то лишь с подтекстами другими.

1998

***

Мужчина рожден для дела,
жена – для разных дел.
Ох, как я не хотела,
чтоб мимо ты глядел –
туда, где улетают
в предельные края,
где мысли – вместо рая,
где времени маяк
собакой ждет, покуда
ты лихо мчишься вдаль
Колумбом… Уж посуду
Я вымыла… Февраль.
И на снегу сверкает
скользучая змея.
И кто что открывает –
не знала б лучше я.

1998

***

Ненужная тревога вечерами
снует по дому в угол из угла.
Автопортретик в самодельной раме
свидетелем недужного “вчера”
мне обещает утреннюю радость.
Нубийской кошки легкое тепло
спит на коленях. Окнам Ленинграда
жить в петербургских стенах тяжело.
Ты желтый, нелюдимый, ты музейный –
как бы столица и как будто Рим,
Венеция, Париж ли… Густо сеял
работник-царь. Корабликом летим
невесть куда средь пышных декораций.
О Господи, помилуй, дай сменить
тревогу эту и закрытых граций
в саду - всё Летнем - на простую нить,
что доведет до дома, где тревоге
нет времени и места, где гостям
любезна кухня. И в таком прологе
намек на счастье. Верно к новостям
паук в углу…

1998

***

Что-то плохо-плоховато,
и не радует зима,
и капель – такая гадость…
Радость – только от ума –
от игры значков и смыслов,
от того, что Силуэт
был живым, что книга вышла
важных полная помет.
Льются оперные звуки
в сердце певчее твое.
А назойливые муки –
аллергия – на житье.

1998

***

Мы встретились не поздно и не рано –
однажды в полдень, в половину дня.
Подсолнечник и выживший подранок
из зеркала взглянули на меня –
спокойную – как радужное небо
после ночной безудержной грозы.
Мне было страшно, я была нелепой…
Мы встретились, не глядя на часы.

1998

***

Я снова открываю дверь –
как вкусен воздух! - ненасытно...
Всё будет хорошо теперь.
И так легко... И очевидно:
жить - просто. Просто жить – как петь,
мимо базарных отношений
неся таинственную клеть
грудную – с эрами терпений.

1998

***

Болот исчадье – Петрополитана.
Не город – гордость. Красота оков.
Куда ты гнешь и гонишь неустанно,
сомкнув дома шеренгами веков?
За чопорной любезностью глухая
и безнадежно желтая стена.
И ангел неподвижно наблюдает,
как молча плачет женщина одна.
И что тут делать, кроме – до вокзала
в такси поспешном: “Поезд, увези!”
Когда-нибудь скажу: “Я там живала.
Красивый город. Господи, спаси…”

1998

***

На Мясницкую хочу – в тесноту,
где троллейбусы и люди снуют.
У окошка европейского жду,
мой Столешников, улыбку твою.
Ах ты Питер, ах ты бург, ах ты поль!..
Ты надменный самолюб – копиист.
Увяжу я все узлы – и – домой!
Три вокзала. На метро. Понеслись…

1998

***

Слои свой юродский период,
свой иродский, глядя кино
о том, что – как будто бы – было
вчера или очень давно –
не с нами – "О, мы поумнее,
получше!.."
Лежащие в ряд
в роддоме, где хлоркою веет,
младенцы печально глядят.

1998

***

Дождь пузыри пускает на асфальте
атласном и небесном. Наизусть
я знаю лепет ласковый. Ужальте,
уколы майских ливней! – Исцелюсь –
не в будущем, сейчас – когда руками
ловлю тугие жала и смеюсь.
И светятся краеугольный камень
и травы, и шиповниковый куст.
Под куполом закрытым пеленою –
спеленутым, заплаканным, родным –
я нянчу ощущение покоя,
не помня про отечественный дым.

1998

***

Не зови меня на Мойку,
на Фонтанку – никогда.
Толмачи разложат бойко
все приметы по годам

жизни горькой, сладкой, всякой –
повторяя “жил”, “жила”…
А в моих руках – бумага,
а стихи – живей стола...

Дом музейный – утвержденье
смерти. Я ей не служу.
И в дома – без приглашенья,
без хозяев – не хожу.

1998

***

Слева дом итальянский, справа –
стиль модерна русского светит.
По осенним натруженным травам
я иду сиротливо. Ветер
умывает водой небесной
пожилую мою собаку
и меня, и весь мир окрестный
желтых питерских стен. Под знаком
корабля на приколе шпиля
не приморско мне, а промозгло.
Жили-были. Потом забыли.
Уезжаю. Вернусь не поздно –
погостить, побродить, полночи
говорить – вперебой со смехом.
Тьма усталая – сна короче.
И соскучусь – едва уехав.

1998

←